Социология и «Последние дни диско»

Специально для платформы SocioLogos.ru профессор университета AlmaU, директор книжной премии имени Н. А. Рубакина, руководитель проектов исследовательского агентства «Радость понимания» Александр Игоревич Вилейкис поделился своими наблюдениями о российской социологии. Зачем социологии снова нужен разговор? Почему студенты «помешаны» на практических кейсах? Наконец, отчего растет разрыв между реальным сектором и академией?

Зачем социологии снова нужен разговор?

Выступив на нескольких академических конференциях, в этом году заметил два неприятных наблюдения: дискуссия практически полностью исчезла из интеллектуального пространства: нормой стали конференции, которые проводят ради отчётности. Разрыв между реальным сектором в социологии и академической средой стал велик, как не был никогда раньше.

В 2020-м пространство «рыночных» и академических исследований существовали в одном поле, сегодня это два практически параллельных мира, которые держатся буквально на нескольких персоналиях. Для социологии, как науки, это единственный рабочий режим существования дисциплины. Наука без разговора быстро превращается в производство документов: аккуратных, корректных, местами даже полезных — но мёртвых.

Замкнутость в своих университетах

Ещё недавно пространство диалога в социологии было другим: молодёжь массово сбегала в несколько сильных университетов, откуда потом выходили новые идолы и звезды, выход новых номеров журналов был подобен рок-концерту, методологические разборки в публичном поле становились нормой, можно было сцепиться из-за исследования и попасть к кому-то в черный список, тогда казалось, что мы спорим о ценности метода, истины и будущего.

Сегодня нормой стало съёжиться в своём углу и постепенно костенеть, делая науку механически. И даже не потому, что люди стали хуже — нет. Просто среда научилась вознаграждать замкнутость: проще жить внутри одного института, внутри своих семинаров, внутри знакомых процедур. Это не злой умысел — инерция: «у нас так принято», «некогда ездить», «а зачем, если отчёт всё равно важнее». В итоге возникает эффект капсулы: ты вроде бы работаешь, публикуешься, читаешь курс, руководишь студентами — но перестаешь чувствовать поле.

Это академический инбридинг (когда университеты и научные организации системно выращивают и оставляют у себя «своих»). Важно: сам по себе «инбридинг» не всегда про деградацию, иногда он выглядит как нормальная стратегия воспроизводства. Но проблемы начинаются там, где внутренний рынок труда становится почти единственным, а внешняя циркуляция идей и людей — редким исключением. На российском материале это тоже обсуждают вполне предметно, включая связь с устройством академического рынка труда и мобильностью. Сегодняшние студенты не знают тех, кто вообще-то создал социологию как науку на отечественном пространстве.

Студенты-практики: культ «делать руками» и обесценивание объяснения

Сегодняшние студенты помешаны на практических кейсах. Это апогей длинной истории последних лет десяти, но сейчас она приобретает местами жуткую форму: всё, что имеет значение — делать «что-то руками». Таблица, дашборд, презентация, «рекомендации». При этом многие искренне отрицают любое осмысление сделанного: как будто мысль — это роскошь, а теория — что-то из чужой жизни, где люди спорят из скуки.

Теория — не «большая страшная вселенная», а способ осмыслить то, что говорят тебе цифры или респонденты. Это не украшение и не экзамен на принадлежность к клубу, а инструмент, который отвечает на вопрос «почему так» и «что будет, если мы поменяем условия».

Рынок (и работодатели, и сами университеты) последние годы всё сильнее живут в логике «employability»: студент должен выходить «готовым», желательно пригодным завтра, желательно без периода адаптации. В исследованиях по высшему образованию это давно разобрано: само понятие employability расплывчато, разные акторы понимают его по-разному, но давление на университет в сторону «практической применимости» стабильно растёт. Дальше у студентов возникает простая стратегия выживания: делать то, за что платят и что можно показать в портфолио.

Мне кажется, правильная педагогическая ставка сегодня — не «теория против практики», а обучение тому, что практика без объяснения — короткая дистанция, на которой нас совершенно точно подменит ИИ.

Стратегии обучения

Есть ещё одна перемена. Сегодня даже хорошие студенты знают в основном своих преподавателей, изредка — коллег по грантовым проектам или конференциям, а авторов, которые создали современную российскую социологию, практически не замечают — в лучшем случае процитируют «через запятую». Изменилась сама стратегия образовательной траектории.

Раньше студенты воспринимали старших коллег как рок-звезд и публичных оппонентов. Да, это часто было смешно, иногда наивно, но эта наивность работала как двигатель: человек тренировался думать, спорить, доказывать, различать сильное и слабое. И нередко такие стычки заканчивались хорошей интеллектуальной дружбой — а вместе с ней и настоящей школой.

Сегодня ребятам нужен исключительно «буксир» — научный руководитель, который выведет в свет, познакомит, поможет и протащит. С точки зрения рациональности — понятно: конкуренция, неопределённость, тревожность, желание не ошибиться. Но у дисциплины появляется побочный эффект: снижается запрос на собственную оптику. Становится важнее встроиться, чем превзойти. Я не предлагаю романтизировать конфликты. Но я точно знаю: наука без внутренней амбиции быстро превращается в «правильное воспроизводство правильных текстов». А это уже не наука, это канцелярия.

Разрыв между реальным сектором и академией: два сообщества вместо одного поля

Складывается ощущение, что у нас образовались два сообщества: исследователей и социологов. Они, конечно, пересекаются, но не так плотно, как ещё несколько лет назад. Это может выглядеть «нормой» для российской академии: бизнес — отдельно, наука — отдельно. Но в социологических исследованиях раньше такого не было.

Всё меньше ребят из реального сектора пишут что-то в академические издания и приходят на научные конференции: с докладом про управленческие решения можно стать «белой вороной». А академики замыкаются на грантах, отчётах и жизни внутри университета. И вот тут возникает типичная ловушка: прикладники начинают думать, что академики «не про жизнь», а академики — что прикладники «не про науку». Хотя в обоих сообществах полно профессионалов, и в связке они могли бы питать друг друга.

Этот мост описывают через фигуру boundary spanner — человека, который умеет переводить между мирами, держать границу и одновременно её пересекать. Это не романтика посредничества, а вполне практическая компетенция: переводить язык проблемы в язык исследования и обратно, не теряя смысла. На материале университет–индустрия это разбирают подробно: boundary spanning связан с успешным переносом знаний и с тем, как именно люди учатся становиться «переводчиками» между доменами, которые сегодня практически исчезли.

Мы как будто бы оказались в фильме «Последние дни диско», где праздник внезапно закончился, практически в один момент, герои выходят на биржу труда и двигаются в новый скучный день, но, возможно, нас ждет ренессанс?